12+

К 100-летию со дня рождения Ивана Васильевича Кашпурова
«Вьюга корчится, затихая, —
Время в лес идти за стихами»
В юбилейный год особенно хочется не просто вспомнить имя поэта, нашего земляка Василия Ивановича Кашпурова (14.10.1926-17.11.1997), но и прислушаться к его интонации — спокойной, глубокой, лишённой показного пафоса. В его лирике нет суеты: есть бережное внимание к деталям, умение разглядеть вечное в обыденном. Он говорит о простых вещах — о дороге, о поле, о доме, о лесе, — и делает их значимыми, почти священными.
Есть поэты, чьи строки будто прорастают из самой земли — из шелеста листвы, запаха хвои, тишины предрассветного леса. Таким был Иван Васильевич Кашпуров: в его стихах природа — не просто фон, а живой собеседник, мудрый и честный, способный рассказать о самом главном.
Фраза «Я наизусть читаю этот лес…» звучит как признание в особенной близости с миром. Это не просто образ: это способ видеть и чувствовать. Для Кашпурова лес — книга, которую он знает до последней страницы, где каждая ветка, каждый луч солнца — слово, складывающееся в большую, тихую поэму о Родине, о человеке, о памяти.

«В зимнем лесу» (1966)
Вьюга корчится, затихая, —
время в лес идти за стихами.
Не силки беру, не капканы —
карандаш и блокнот — в карманы.
И на лыжах скольжу, пьянея,
в царство доброго Берендея.
По опушкам, по редколесью —
слово к слову — сбираю песню.
Но всё чаще бросаю взгляды
в чащу леса, где ждут баллады,
где в густых кустах бересклета
снегирями цветут сонеты…
Лес, доверчив необычайно,
мне свои поверяет тайны
и, как вы догадались сами,
дарит птичьими голосами.
Здесь лес — мастерская поэта: он не «пишет о природе», а идёт в лес за стихами, как за урожаем. Образ Берендея и «цветущих снегирями сонетов» превращает зимнюю чащу в живую книгу, которая сама рассказывает свои тайны.

«Оркестр метели» (1968)
Оркестр метели исполняет Грига,
а может, это Григ звучит во мне.
Вот скрипки поднимаются до крика,
а вот валторны стонут в тишине…
Я не пойму, откуда эти звуки
в усталом и простуженном лесу,
где, распахнув немеющие руки,
деревья иней держат на весу;
где подсиненный снег — ольхе по пояс —
ручьи лесные до весны замел,
и беспокойный ветер, успокоясь,
в орешниковых зарослях замолк.
Но музыка настойчиво звучала,
захватывала сердце, как любовь,
и небеса белесые качала
над голыми вершинами дубов.
Я погружался медленно в дремоту,
я замерзал средь стынущих дерев.
А мне метель воркующим
фаготом напоминала горлинки напев.
Вдруг старый ясень, напрягая силы,
меня ударил веткой по лицу…
Теперь я знаю, чем ты мне грозила,
предательская музыка в лесу.
Самый «музыкальный» лес у Кашпурова: зимняя чаща становится концертным залом, где метель — оркестр, а поэт — слушатель и соавтор. Стихотворение часто приводят как пример его знаменитой синестезии — умения слышать цвет, звук, свет и холод как единый напев.
«Берёзка»
Из дальней области России, где снежные метели злы,
твои серёжки золотые на Ставрополье привезли.
Чтоб с белым тополем и клёном, в лесопитомнике сроднясь,
среди полей, в семье зелёной росла берёзка и у нас.
Чтоб там, где никакой преграды не знал жестокий суховей,
берёзки веяли прохладой сторонки северной своей.
Лес здесь — живая связь краёв: маленькое деревце из снежного севера приживается в жаркой степи и приносит ей свою прохладу. Тонкая метафора: и человек у Кашпурова укореняется там, где его посадили, если рядом — «семья зелёная».

«Осень» (1949)
Листья мягко укрывают землю,
зябко солнцу в зябких небесах,
днём прозрачным тихо-тихо дремлет
за селом лесная полоса…
Одно из ранних стихотворений: лесная опушка — как тихая полоса сна на краю трудового дня. Позднее эта «лесная полоса» разрастётся в целый мир его лесной лирики.
Творчество Ивана Васильевича Кашпурова — это приглашение остановиться, оглянуться и услышать, как говорит природа. Его стихи учат видеть красоту не в грандиозном, а в том, что рядом: в шорохе опавшей листвы, в крике птицы, в тишине зимнего вечера. И в этой внимательности к миру — его главная сила.